Она смирилась с этим и со многим, многим иным, -- потому что, в сущности, жить -- это и значит мириться с утратами одной радости за другой, а в ее случае и не радостей даже -- всего лишь надежд на улучшение. Она думала о нескончаемых волнах боли, которую по какой-то причине приходится сносить ей и мужу; о невидимых великанах, невообразимо терзающих ее мальчика; о разлитой в мире несметной нежности; об участи этой нежности, которую либо сминают, либо изводят впустую, либо обращают в безумие; о заброшенных детях, самим себе напевающих песенки по неметеным углам; о прекрасных сорных растениях, которым некуда спрятаться от землепашца и остается только беспомощно наблюдать за его обезьяньей сутулой тенью, оставляющей за собой искалеченные цветы, за приближением чудовищной тьмы.

3

Было уже за полночь, когда она услышала из гостиной, как застонал муж. Он вошел, волоча ноги, в накинутом поверх ночной сорочки старом пальто с каракулевым воротником, которое предпочитал красивому голубому халату.

-- Я не могу спать, -- выкрикнул он.

-- Почему, -- спросила она, -- почему ты не можешь спать? Ты был такой усталый.

-- Я не могу спать потому, что я умираю, -- сказал он и лег на кушетку.

-- Это желудок? Хочешь, я позвоню доктору Солову?

-- Какие доктора, зачем доктора, -- простонал он. -- К черту докторов! Мы должны побыстрее забрать его оттуда. Иначе нам отвечать. Отвечать! -повторил он и сел, скрючившись, опустив на пол ступни и стукая себя в лоб стиснутым кулаком.

-- Хорошо, -- тихо сказала она, -- мы заберем его завтра утром.

-- Я бы чаю выпил, -- сказал муж и ушел в уборную.

С трудом нагнувшись, она собрала несколько карт и снимков, соскользнувших с кушетки на пол: валет червей, девятка пик, туз пик, Эльза и ее омерзительный хахаль.